М. Визель Легко ли не быть Пелевиным?
Размещено: 10/12/10
Однокомнатная квартира. Компьютер, письменный стол. У стены две гитары. В комнате сидят тpи студента литературного института — Б., В., и С. и беседуют о романе Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». В какой-то момент привычка фиксировать все пpоисходящее берет верх, и В. включает магнитофон.
С: …Скажу ещё одну банальность — героем Пелевина является в какой-то мере сама современная жизнь. Сначала нужно заставить читателя отождествить себя с героем романа, поверить в абсолютную достоверность описываемого, а потом провести его, как ученика, в эту самую Внутреннюю Монголию, при этом каждая деталь нашей повседневной жизни становится деталью коана.
Б., В:??!!
С: Я вовсе не собираюсь утверждать, что моя трактовка единственно правильная, Но мне эта книжка с первых же страниц напомнила нечто горячо любимое — все эти сборнички дзен-буддистких коанов — «Застава без ворот», например. Есть некий герой-ученик — Петр Пустота, Петька — и есть масса учителей — в одном мире Чапаев, в другом главврач психушки. И между учеником и учителями постоянно идет диалог. Как и Сократ, дзенские учителя старались, чтобы ученик сам допер до истины — думать можно только самому. Вся разница — Сократ старался расшевелить рассудок ученика, а дзен-буддисты — «абсурдок». В переводе на западный язык коан — это парадокс. Перед человеком внезапно выпрыгивает стена абсурда, он разбивает об нее лоб, и если он при этом разбивает лоб настолько сильно, чтобы пробиться на ту сторону — он пробивается на ту сторону.
В: (напевает): «Break on through to the other side», да?
С: К просветлению, во Внутреннюю Монголию — зовите, как хотите. Важно почувствовать, что то, что мы привыкли считать нормальной, логичной реальностью — столь же алогично, как и предложенный парадокс. Вот если поймешь, то все…
«— Этот момент, Петька, и есть вечность. А никакая не дверь, — сказал Чапаев. — Поэтому как можно говорить, что он когда-то происходит? Когда ж ты только в себя придешь…
— Никогда, — ответил я.
— Ты смотри, Петька… Неужто понял?»
— Это и есть типичная схема коана. На каждый абсурдный (или тривиальный — крайности, они же сходятся!) вопрос дается столь же абсурдный ответ. Это и есть…. вот это самое…
Пелевин — не первый, кто применяет дзен-буддизм к русской почве…
В: Ты Борис Борисыча, что ли, имеешь в виду?
С: Не только. Еще есть такой Шинкарев… Вы что, первый раз это имя слышите?! (пауза) Это человек из митьковской тусовки, автор пресловутых «Митьков», «Папуаса из Гондураса», но это не совсем то, а есть еще у него такое произведение «Максим и Федор», в котором подразумевается современный автору Питер семидесятых годов, и в нём как бы есть два сильно пьющих человека по имени Максим и Федор, и они как бы выполняют роли дзенских учителей жизни. У них соответствено двое учеников — двое парней помоложе, и идут всё время коанчики, где принципы Дзена объясняются на примере разливания водки из пустой четвертинки. У Пелевина происходит то же самое — у нас почему-то всегда так: пока не объяснишь на картофелинах и луковицах, а самое разлюбезное дело — на водке, никто не врубается. Возможно, здесь он даже переигрывает: сидит Чапаев и пьет горькую — это настолько расхоже… Причем совершенно непонятно, зачем это он сидит и пьет?
В: Действительно, переход от Чапаева, играющего Баха на рояле, к привычному Василию Иванычу из анекдота совершенно немотивирован.
С: Видимо, имеется в виду, что «с массой надо говорить на языке, который понимает масса», а масса понимает именно это. Причем под массой здесь подразумевается читатель.
В: Допустим, всё это так. Но вот ты говоришь: вереница коанов, путеводитель по Внутренней Монголии… Но ведь как Пелевин хитро поступает: если бы он просто написал сборник коанов, кто бы прочел эти коаны? Много ли людей у нас читают коаны? Я сам, скажу честно, не читаю, не случилось по жизни. Это для нас — периферия. А Пелевину удалось это вбросить в самый центр читательского интереса. Когда я подсовывал Пелевина своим знакомым не из кругов литературных, реакция обычно такая: «Ну круто! Во как парень на компьютере заигрался!» («Принц Госплана») Или: «Ну загнул, это ж надо — уборщицы в общественном туалете о высоких материях философствуют!» («Девятый сон Веры Павловны») Это зло, это весело, это хочется читать дальше.
В «Чапаеве и Пустоте» это присутствует в полной мере. Рассуждающие о Ницше бандиты — те же филосфствющие цыплята. Пелевин такими довольно незатейливыми приемами подогревает самый простой, непосредственный интерес читателя к тексту, как тот же Умберто Эко со своей детективной подкладкой в подробном описании средневекового монастыря. Причем «приманки» эти самого разного уровня сложности, как в компьютерной игре: кому-то окажется довольно шуточки о женской поп-группе «Воспаление придатков», полный комплект сценического оборудования которой «весит столько же, сколько танк Т-90», а кто-то оценит уже упоминавшуюся игру с японскими кланами, выпускающими телевизоры…
Б: Речь пошла, собственно, о внесении в литературу элементов внелитературных…