Алексей Кащеев Гурд Пелевин
Размещено: 10/12/10
«… вместо того, чтобы по-прежнему прислушиваться к себе изнутри, я начинаю слушать себя снаружи».
Сальвадор Дали. «Дневник одного гения»
Мода — удивительная вещь. Не столько удивительна даже сама мода, сколько вещи, на которые она распространяется. Есть мода на одежду, украшения, интерьеры, домашних животных, музыку, лекарства, обучение, политиков… Появилась мода на определенные чувства и ощущения, хотя мы эту моду часто не осознаем и не замечаем. Мы прекрасно понимаем, что мода проникла во все сферы нашей жизни и превратилась из привилегии элиты в своеобразный общественный метроном. Но, между тем, мы упорно не желаем признавать этого слова, принимать его как должное, и зачастую считаем слово «модный» синонимом слова «пошлый».
Протискиваюсь в метро в час пик. Пробираясь в вагонной толпе, невольно цепляю глазами лица, фигуры. Читаю названия книг: Александра Малинина «Шестерки умирают первыми», « Конан — Варвар», «Чужие-2 ( литературная версия)»… а это название даже вслух произнести как-то в общественном месте неприлично. Экономисты, технари, знатоки компьютеров, студенты, интеллектуалы — все сидят в рядок и читают. Был такой лозунг— «СССР — самая читающая страна в мире». Как некая отправительная функция — движение глаз, складывание букв в слова и т. п. — наверное, действительно. Это мы любим! Весь вагон читает, завороженный развитием сюжета, интригами, описаниями драк, балов и кушаний, в которых мы никогда не поучаствуем, никогда не подеремся и никогда не поедим. Не говоря уж о любви и
Подхожу к последнему креслу. Виктор Пелевин «Generation П». Вглядываюсь в текст (привычка у меня такая). Девица глотает страницу за страницей. Глотает очень интересно — проглянет страничку, выделит для себя пару смешных шуточек, полыбится, скаля желтоватые прокуренные зубы, плюнет на пальчик, пальчиком зацепит страничку, и уже следующую глотает. За пролет съела четверть книги. Завтра, наверное, придет на работу или в институт и томно объявит: «Я тут накануне «Generation П» прочла. Какая пошлость!» и при этом грустно покачает головой, мол, общество страдает безвкусицей.
Критика ведет себя точно так же, хотя читает куда внимательнее. Газеты и журналы — от «Экстры М» и буклетов «Что почитать?» до авторитетной «Литературки»— все без исключения Пелевина «недолюбливают». «Недолюбливают» стандартно – главным образом вариантами тезиса «интеллектуальная попса». Критики то ли набирают очки, то ли хотят чему-то «соответствовать», то ли отвечают этим на высмеивание критиков самим Пелевиным. В общем, движущие и решающие мысли в этих статьях можно свести к одной глобальной — «сам дурак» (Между прочим, именно так называется рецензия на пелевинское творчество Павла Басинского в «Литературной газете»— толи в шутку, то ли всерьез). Ответ Пелевина на критику однозначен — он ее просто не слушает, исходя из умнейшей рекомендации Александра Сергеевича: « …Ты сам свой высший суд; Всех строже оценить сумеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай толпа его бранит…"
Вообще, парадокс состоит в том, что Пелевина понимают немногие, ругают многие, а читают очень и очень многие. А раз многие и многие читают, то и издают его в наше коммерческое время много и часто. Пелевин — ходовой товар, товар, расходящийся как горячие пирожки, товар, приносящий торгующим им неплохие бабки. Значит, это доходно, модно и, как мы уже выяснили, раз модно и массово — значит пошло, значит «сам дурак», а я тебя читаю, чтобы в этом убедиться». Ставлю в контру категорическое «сами дураки» и излагаю свою точку зрения.
Прежде, чем анализировать творчество Пелевина, следует понять, почему же он так моден и популярен. Ответ, по-моему, прост и ясен. Пелевин — «свой». Он не пишет о том, чего не знает, вернее, о том, в знании чего он не уверен. Он никого не изобличает, не учит сокровенным знаниям, не делает вскрытий различных свищей общества. Он сиюминутен, интересен мгновенной констатацией только вчера прошедшего времени, которое и «прошедшим» — то назвать трудно — мы еще наполовину там, вчера, еще не договорили, не договорились, оставили что-то на сегодня, всеми корнями и жилами еще связаны с «вчера», а это «вчера» уже во вполне художественной форме перелистывается нами в полудреме метропоезда. Непритязательного читателя подкупает все— описание рекламы, которая еще идет по телевизору, едкое высмеивание политиков, еще не сошедших с верхних строчек рейтингов. Притязательному читателю еще и покопаться надо — зачем и почему, каков подтекст, но, это уже, так сказать, по привычке. А вообще-то и притязательного читателя в первую очередь в Пелевине привлекает то же, что и непритязательного, только признаться в этом самому себе труднее — прямо эстрада какая-то, «утром в газете, вечером — в куплете», вернее, в книге. Пошло это, знаете ли…» Пошло — не пошло, а вот на этой грани и возникает консолидация. Молодежь, «выбравшая пепси», с удовольствием жует жвачку, которую она (молодежь) непонятно на каких страницах Пелевина находит. Читатель поопытнее пытается найти какой-то глубинный смысл, какую-то «фигу в кармане»… и в результате так ничего и не находит. Не находит четкой позиции автора, объективности, законченности. А желает ли Пелевин быть объективным? Думаю, что главная особенность творчества Пелевина в том, что автор не хочет (или не может) быть объективным, не желает (или не может) смотреть на современность сверху вниз, изредка поплевывая на макушки жителей бренной земли. Он — среди нас, и оперирует мыслями и понятиями не отвлеченными или заидеализированными в стремлении к чистоте их выражения, а корявыми, но понятными нам всем, потому, что мы варимся в одном котле с героями Пелевина, и велика вероятность, что сюжеты Пелевина повторятся уже в реальной жизни его читателей завтра, сегодня, сейчас. Но отсюда же и восприятие его творчества многими как некой пошловатой попсы. Крайне небесспорный, но логично вытекающий вывод этой категории читателей: раз то, что написано абсолютно близко и понятно — значит, это слишком просто, обыденно, выхваченный кусок документальности, неимеющий право претендовать на вечность.