Страницы: 1 2 3 4 5

Игорь Берхин Прогулки с Котовским или из мениппеи снов не выкинешь

- Простите, это не вы сказали «... вашу мать»?
- Нет, а что?
- Да так, ничего, наверное музыкой навеяло.
Из разговора в партере большого театра

Прочитав несколько весьма занимательных исследований на тему романов-менниппей, в которых рассказчик повествования одновременно (явно или неявно) является живым участником повествуемых событий, мне захотелось применить оригинальный литературоведческий метод, разработанный господином Альфредом Барковым (не путать с автором классической скабрезной поэмы!) к наиболее значительному произведению одного из самых любимых моих авторов — роману Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». Вспомнив о своем увлечении в начале девяностых тем, что мною тогда называлось кармическим литературоведением, я решил отправить в совместный особый взлет четыре свободных мысли — свою, барковскую, пелевинскую и конечно же вашу — чтобы получить от этого процесса удовольствие, а заодно и поглядеть, что из этого выйдет.

Возможно, кто-то не готов поставить Пелевина как писателя в один ряд с Шекспиром, Пушкиным, Борхесом, но на мой взгляд, в современной русской литературе Пелевин единственный, кто по праву может претендовать на роль своеобразного наследника Гоголя и Булгакова — величайших русских мистических писателей. Пелевин духовно отстоит от большинства читающей публики на достаточное большое расстояние[1], чтобы быть ею замеченным, хотя отсутствие временного с ним разрыва пока еще мало кому позволяет увидеть в Пелевине того, кто в гипотетических школьных учебниках по литературе, изданных, скажем, в 2046 году (если, конечно, тогда будут еще школы вообще и с преподаванием русской литературы в частности), будет занимать, может, и не такое значительное место, как Пушкин, но уж никак не меньшее, чем Салтыков-Щедрин или даже Чехов. Пока что современники, не понимая, о чем пишет Пелевин, но подспудно ощущая, что пишет он о чем-то весьма значительном, клеймят его ярлыками «наркомана»,[2] «матерщинника», «асоциального типа» или, что уж совсем нестерпимо, «буддиста». Очень странно при этом, что ни кому не приходит в голову упрекать в употреблении наркотиков Артура Конан-Дойла или того же Булгакова. Что касается мата, то по его количеству Пелевин в своем творчестве значительно уступает не только нашей жизни, но и Александру Сергеевичу Пушкину, многие страницы неакадемических изданий которого густо испещрены красноречивыми многоточиями. Мало кто вспоминает, что, например, Лермонтов был невыносим для окружающих своей самовлюбленностью, за что, собственно, и поплатился жизнью, Достоевский был игроком, Пушкин бабником, да и большинство прочих светил отечественной и мировой словесности особым благочестием не отличались, так что легко можно видеть, что соответствие или несоответствие декларируемым в обществе моральным нормам никакого не имеет отношения к месту, которое тот или иной писатель занимает в литературе. Ну а обвинение в буддизме, не содержит в себе ничего, кроме традиционной для любого, в том числе русского, общества ксенофобии. На этом я оставлю личности классиков и современников и постараюсь к ним более не возвращаться, поскольку это не имеет к предмету разговора достаточно значимого отношения.

В своем исследовании я не буду ставить еще в школе осточертевший вопрос: «Что хотел сказать автор?», поскольку зачастую даже сам автор не сможет на него ответить. Скорее, задачу я сформулирую так: «На что стоит при прочтении текста обратить внимание, чтобы получить от этого прочтения более полное эстетическое и интеллектуальное удовольствие». Кроме того, хотелось бы помочь читателю освободиться от некоторых ограничивающих его сознание представлений и, что гораздо сложнее, одновременно не навязать ему новых. При этом, я мог бы считать свою задачу вполне решенной, даже если у читателя данного сочинения просто появится желание вновь (или впервые) прочитать любимую мной книгу.

Сам испытывая удивление от литературоведческих трудов, которые за счет сторонних цитат и ссылок превосходят в объеме объект своего исследования и пытаются создать у читателя представление, будто без филологического образования, знания биографии писателя и осведомленности о политической обстановке времен его творчества за чтение серьезной литературы даже браться не стоит, я постараюсь основываться в первую очередь на тексте самого романа с привлечением минимума стороннего материала и лишь в случаях крайней на то необходимости.

Итак, следуя методологии господина Баркова, при прочтении романа-мениппеи прежде всего следует определить, кто же является рассказчиком повествования. На первый взгляд очевидно, что таким рассказчиком является Петр Пустота, молодой петербургский поэт начала двадцатого века. Однако, не все «очевидное» верно. Поэтому я для начала перечислю всех, кто упоминается в романе как лицо, которому, пусть даже в минимальной степени, можно вменить соучастие в создании данного произведения. Итак, в их число входят: Чингис Хан, которому приписывается эпиграф, автор предисловия Урган Джамбон Тулку VII, упоминаемый в том же предисловии загадочный и пока безымянный «редактор», затем Фурманов и, наконец, сам Петр Пустота. Прочие персонажи романа открыто непричастны писательской деятельности, однако это еще не повод, чтобы исключить их из числа «подозреваемых». Тем не менее, пока ограничусь лишь изложенным выше списком с тем, чтобы впоследствии его расширить.

На первый взгляд, структурно роман состоит из эпиграфа, предисловия и десяти глав, причем действия нечетных глав происходят в 1919 году, а четные (вместе с последними абзацами главы 9) — в середине 90-х годов теперь уже прошлого века. Однако, нами будет оставлен практически без внимания вопрос авторства приключений Марии, Сердюка и Володина, поскольку вряд ли вообще уместно говорить об авторстве сопереживания содержимому чужой психики, да еще и расторможенной сильнодействующими препаратами.

Страницы: 1 2 3 4 5